Пигмалион на английском с переводом

As we shall see later 'Pygmalion' нуждается не в предисловии а в продолжении которым я и снабдил пьесу в должном месте. The English не уважают their native language and упорно не желают учить детей to speak на нем. The spelling of words by them столь чудовищно что человеку не научиться самому произносить их. No Englishman opens his mouth без того, чтобы не вызвать к себе ненависти or презрения у другого англичанина. German and Spanish languages вполне доступны иностранцам но английский недоступен даже англичанам. Энергичный энтузиаст-фонетист – that's who England needs now в качестве реформатора потому-то я и сделал такового главным действующим лицом моей ныне столь популярной пьесы. Heroes такого толка тщетно вопиющие в пустыне уже случались recently. When by the end of the 1870s i заинтересовался этой темой прославленный Александр Мелвил Бел изобретатель Наглядной Речи уже давно эмигрировал в Канаду where his son изобрел телефон. But Александр Дж.. Alice still remained the London patriarch его величественную голову прикрывала неизменная бархатная шапочка for which he изысканно извинялся перед аудиторией. He and Tito Palliardini еще один ветеран-фонетист принадлежали к тем людям к которым невозможно испытывать неприязнь. Henry Sweet then still a young man отнюдь не отличался присущей им мягкостью and к обыкновенным смертным он относился примерно так же снисходительно как Ибсен или Сэмюэл Батлер[1]. Его талант фонетиста and in my opinion he knew his job better than all of them дал бы ему право на высокое официальное признание and probably возможность популяризировать любимую науку если бы не его сатанинское презрение к академическим должностным лицам и вообще ко всем тем кто греческий ставил выше фонетики. In those days when in South Kensington возник Имперский институт and Joseph Chamberlain расширял пределы империи i как-то раз подбил одного издателя ежемесячного журнала заказать Суиту статью о значении его науки для Британской империи. Присланная им статья не содержала ничего кроме издевательских нападок on the professor of language and literature чью должность in Sweet's opinion имел право занимать исключительно специалист по фонетике. It was impossible to print the article по причине ее пасквильного характера and it had to be returned to the author а мне пришлось отказаться от мечты вытащить ее автора на сцену. When many years later i met him after a long break i к удивлению моему saw что он ухитрился из молодого человека вполне сносной наружности превратить себя (по чистому пренебрежению) в воплощенное отрицание Оксфорда и всех его традиций. Suite obviously to spite him втиснули в должность преподавателя фонетики. Будущее фонетики perhaps and belongs to his students все они молились на него но самого учителя ничто не могло примирить с университетом for which he nevertheless clung пользуясь святым правом как самый типичный оксфордец. Смею предположить that his notes если он таковые после себя оставил содержат кое-какие сатиры которые можно будет опубликовать без особых разрушительных последствий in about fifty years. He as it seems to me вовсе не был недоброжелательным скорее я бы сказал наоборот but simply он не выносил дураков. Those who knew him, will detect in my Act III намек на изобретенную им систему стенографии с помощью которой он писал открытки и которую можно изучить по руководству ценой в четыре шиллинга шесть пенсов выпущенному Кларендон Пресс. Именно такие postcards о которых упоминает mrs. Higgins я и получал from Sweet. Расшифровав звук which кокни передал бы как «зерр» and a Frenchman as 'se' i then wrote to Sweet требуя с некоторой запальчивостью разъяснить что именно черт его подери он хотел сказать.

Нажмите на английскую фразу, чтобы увидеть перевод