Приключения Шерлока Холмса на английском с переводом

To Sherlock Holmes she is always the woman.

Для Шерлока Холмса она всегда та самая женщина.

I have seldom heard him mention her under any other name.

Я редко слышал, чтобы он упоминал её под каким-либо другим именем.

In his eyes she eclipses and predominates the whole of her sex.

В его глазах она затмевает и преобладает над всем её полом.

It was not that he felt any emotion akin to love for Irene Adler.

Дело было не в том, что он испытывал чувство, подобное любви, к Ирэн Адлер.

All emotions, and that one particularly, were abhorrent to his cold, precise but admirably balanced mind.

Все эмоции, и особенно одна из них, были отвратительны для его холодного, точного, но удивительно сбалансированного ума.

He was, I take it, the most perfect reasoning and observing machine that the world has seen, but as a lover he would have placed himself in a false position.

Он был, я полагаю, самой совершенной мыслящей и наблюдающей машиной, которую когда-либо видел мир, но как влюбленный он поставил бы себя в ложное положение.

He never spoke of the softer passions, save with a gibe and a sneer.

Он никогда не говорил о нежных чувствах, разве что с насмешкой и издевкой.

They were admirable things for the observer—excellent for drawing the veil from men’s motives and actions.

Они были восхитительными вещами для наблюдателя — отличными для срывания покрова с мотивов и поступков людей.

But for the trained reasoner to admit such intrusions into his own delicate and finely adjusted temperament was to introduce a distracting factor which might throw a doubt upon all his mental results.

Но для опытного аналитика допускать такие вторжения в свой собственный тонкий и тщательно настроенный темперамент значило вносить отвлекающий фактор, который мог бросить тень сомнения на все его умозаключения.

Grit in a sensitive instrument, or a crack in one of his own high-power lenses, would not be more disturbing than a strong emotion in a nature such as his.

Песчинка в чувствительном инструменте или трещина в одной из его собственных высокоточных линз не были бы более тревожными, чем сильная эмоция в натуре, подобной его.

And yet there was but one woman to him, and that woman was the late Irene Adler, of dubious and questionable memory.

И всё же для него существовала лишь одна женщина, и этой женщиной была покойная Айрин Адлер, сомнительной и подозрительной памяти.

I had seen little of Holmes lately.

Я мало видел Холмса в последнее время.

My marriage had drifted us away from each other.

Мой брак отдалил нас друг от друга.

My own complete happiness, and the home-centred interests which rise up around the man who first finds himself master of his own establishment, were sufficient to absorb all my attention, while Holmes, who loathed every form of society with his whole Bohemian soul, remained in our lodgings in Baker Street, buried among his old books, and alternating from week to week between cocaine and ambition, the drowsiness of the drug, and the fierce energy of his own keen nature.

Мое собственное полное счастье и домашние интересы, которые возникают вокруг человека, впервые почувствовавшего себя хозяином собственного дома, были достаточны, чтобы поглотить все мое внимание, в то время как Холмс, который всей своей богемной душой ненавидел всякое общество, оставался в наших комнатах на Бейкер-стрит, погребенный среди своих старых книг, и неделя за неделей метался между кокаином и честолюбием, между дремотой, навеянной наркотиком, и неистовой энергией своей острой натуры.

He was still, as ever, deeply attracted by the study of crime, and occupied his immense faculties and extraordinary powers of observation in following out those clues, and clearing up those mysteries which had been abandoned as hopeless by the official police.

Он был по-прежнему, как всегда, глубоко увлечен изучением преступности и направлял свои необъятные способности и исключительную наблюдательность на то, чтобы проследить за этими следами и раскрыть те тайны, которые были оставлены как безнадежные официальной полицией.

From time to time I heard some vague account of his doings: of his summons to Odessa in the case of the Trepoff murder, of his clearing up of the singular tragedy of the Atkinson brothers at Trincomalee, and finally of the mission which he had accomplished so delicately and successfully for the reigning family of Holland.

Время от времени я слышал смутные рассказы о его деяниях: о его вызове в Одессу по делу об убийстве Трепова, о его раскрытии странной трагедии братьев Аткинсон в Тринкомали, и наконец о миссии, которую он выполнил так тонко и успешно для правящей семьи Голландии.

Beyond these signs of his activity, however, which I merely shared with all the readers of the daily press, I knew little of my former friend and companion.

Однако за пределами этих свидетельств его деятельности, которыми я, подобно всем читателям ежедневной прессы, лишь делился, я мало что знал о своем бывшем друге и спутнике.

One night—it was on the twentieth of March, 1888—I was returning from a journey to a patient (for I had now returned to civil practice), when my way led me through Baker Street.

Однажды ночью — это было двадцатого марта 1888 года — я возвращался после посещения пациента (так как я уже вернулся к частной практике), когда мой путь лежал через Бейкер-стрит.

As I passed the well-remembered door, which must always be associated in my mind with my wooing, and with the dark incidents of the Study in Scarlet, I was seized with a keen desire to see Holmes again, and to know how he was employing his extraordinary powers.

Когда я проходил мимо хорошо знакомой двери, которая всегда должна ассоциироваться в моем сознании с моим сватовством и с мрачными событиями «Этюда в багровых тонах», мной овладело острое желание снова увидеть Холмса и узнать, как он использовал свои необыкновенные способности.

His rooms were brilliantly lit, and, even as I looked up, I saw his tall, spare figure pass twice in a dark silhouette against the blind.

Его комнаты были ярко освещены, и, даже когда я поднял глаза, я увидел его высокую, сухопарую фигуру, промелькнувшую дважды в тёмном силуэте на фоне шторы.

He was pacing the room swiftly, eagerly, with his head sunk upon his chest and his hands clasped behind him.

Он быстро, оживлённо ходил по комнате, опустив голову на грудь и сцепив руки за спиной.

To me, who knew his every mood and habit, his attitude and manner told their own story.

Для меня, знавшего все его настроения и привычки, его отношение и манера поведения говорили сами за себя.

He was at work again.

Он снова был на работе.

He had risen out of his drug-created dreams and was hot upon the scent of some new problem.

Он очнулся от своих наркотических грёз и уже был на горячем следу какого-то нового дела.

I rang the bell and was shown up to the chamber which had formerly been in part my own.

Я позвонил в звонок, и меня провели наверх в комнату, которая прежде отчасти была моей.

His manner was not effusive.

Его манера была не восторженной.

It seldom was; but he was glad, I think, to see me.

Так бывало редко; но он был рад, я думаю, меня видеть.

With hardly a word spoken, but with a kindly eye, he waved me to an armchair, threw across his case of cigars, and indicated a spirit case and a gasogene in the corner.

Практически не проронив ни слова, но с добрым взглядом, он пригласил меня жестом сесть в кресло, перебросил мне через стол свой ящик с сигарами и указал на шкафчик с виски и сифон в углу.